Разбойники вновь остановились, нерешительно поглядывая то друг на друга, то на своего хана. Тот дрожал от ярости, на губах у него выступила пена. Подобное оскорбление можно смыть лишь кровью того, кто его нанес, и только в поединке. Если бы эта волчья стая заподозрила кого-нибудь в трусости, это было бы равносильно смертному приговору. Вместо того, чтобы принять вызов Гордона, Юсуф-хан действительно мог приказать своим людям разделаться с американцем, и им бы оставалось лишь повиноваться, но позор предводителя не был бы забыт. Уничтожив Гордона, Юсуф-хан подписывал себе смертный приговор.

Это Юсуф-хан понимал — как и то, что Гордон хитростью вынуждает его к поединку. Однако ответить уловкой на уловку он уже не мог: дикая, безумная ярость затмила разум хана. Он забыл о том, что на холмах могут прятаться помощники Аль-Борака, и желал лишь одного — собственными зубами вырвать черные, полные презрительной насмешки глаза своего врага.

— Будь ты проклят! — взревел туркмен, выхватывая саблю. — Я убью тебя, как собаку!

Он пришпорил коня, и его плащ вздулся за плечами, как крылья. Разбойники поспешно расступились, освобождая место для поединка. Лишь сам Гордон по-прежнему оставался спокоен и невозмутим и лишь похлопывал по холке своего встревоженного скакуна.

Юсуф-хан являл собой поистине великолепное зрелище. Казалось, он слился со своим могучим скакуном. Гордон мысленно похвалил себя за то, что дал коню отдохнуть и попастись. Противники закружили вокруг невидимой оси, обмениваясь стремительными выпадами, в воздухе стоял несмолкаемый звон стали. Это была бешеная схватка двух кентавров, которые сошлись в ритуальном поединке-танце под смертоносную чечетку сабельных ударов.

— Собака! — дико вопил Юсуф-хан, выкатив налитые кровью глаза, словно одержимый демоном. — Я вывешу твою поганую голову на шесте моего шатра, чтобы все видели… а-а-а!